logo
 
?

казино риги

— Парень, стоявший на кассе, повторил название в одно слово, с ударением на последнем слоге. De rien.[1]И еще сказал (Вера со своим хиловатым французским не сразу сообразила, как перевести «reflet de soleil»[2]):— Есть же красавицы на свете. Все-таки не зря французов считают чемпионами мира по комплиментам. Наконец, не утерпев, просеменила необутыми ногами в коридор, а на обратном пути услышала звук рыданий — и замерла, когда поняла, что плачет папа. Самсонов так и сказал: „Чаша терпения переполнилась“. Я помню, что хотел убрать его в надежное место, потому что у нас сейф сломан… К нам прибежали примерно часа через два после его ухода. Но обещанной платы в тысячу рублей (так мы называли китайские доллары, юани) мне должно было хватить и на плату за обучение, и на жизнь, и на съемную комнату. «У тебя никогда никого не будет, ты навсегда останешься со мной».

Puis vous tournez légèrement à gauche, et après c’est affiché… Наверно вас никогда не посещают грустные мысли.— Никогда-никогда, — засмеялась Вера, прислушиваясь к внутреннему тиканью. Сейчас она сядет в машину, уедет, и он ее никогда больше не увидит. Я лежала на тахте у себя в комнате, читала только что пришедший «Скрибнерс мэгэзин» с новым романом Хемингвея, не в силах оторваться, хотя ужасно хотелось в ватерклозет. Сморкаясь и всхлипывая, приглушая голос, он бормотал: «Это последняя капля… Назавтра после «хныканья» он, закутанный матерью в башлык от ветра, как обычно, отправился на прогулку. В тот же день я позвонила Ринальди в гостиницу и сказала, что передумала, что согласна. На первый сеанс я шла, чувствуя себя Годивой, идущей на всеобщий позор — и не ради спасения жителей города Ковентри, а из-за собственного глупого гонора. В последнее время я стала всё чаще читать в этом взгляде не вопрос, а крепнущую надежду.

Водить Вера начала всего полгода назад и пока еще напрягалась. Совсем другое дело — ездить по дедкам-бабкам на машине. Я стояла за дверью нашей маленькой гостиной и подслушивала разговор родителей — как будто вернулась в раннее детство. Отец заботил меня не более, чем слежавшийся прошлогодний снег, по которому он совершал свои стариковские прогулки. Я затряслась в истерических рыданиях, чувствуя себя самым скверным, самым несчастным существом на свете.

Надеть наушники, включить музыку, и будет неслышно. Просто авиаперелет и немножко понервничала из-за машины. Убедил, что ей в работе обходиться без колес — чистый мазохизм. Это, положим, вопрос спорный, но насчет колес, Берзин, конечно, прав. Это было в апреле двадцать девятого, три с лишним года назад, субботним вечером. Молодость нелюбопытна ко всему, что ассоциируется у нее со вчерашним днем , она жадно смотрит только в будущее.

Пока мы, русские, не избавимся от пристрастия к мазохизму, так и будем в дерьме сидеть. Невозможно было смотреть, как он топчется в прихожей, не решаясь выйти, потому что запамятовал, куда собрался. Кому нужен бухгалтер, путающий цифры и невесть куда засовывающий документы? Он вырос на Волге, в семье инженера, около судостроительного завода, и, возможно, неопрятный берег Сунгари напоминал ему пейзаж из детства. Я очень мало интересовалась жизнью отца и уж тем более его мыслями.

Папе не так давно перевалило за семьдесят, но он выглядел совсем стареньким. Не знаю, где блуждали его мысли и на что он так подолгу смотрел, глядя в заречные дали.

Никогда Вера не думала, что она из разряда людей, кто водит машину. Он вдруг стал забывать самые неожиданные вещи: как зовут соседей; где находится трамвайная остановка; куда делась ведомость, принесенная с работы для перепроверки. Может быть, попросить, чтобы меня перевели на техническую работу? По-моему, это была единственная его отрада: в покое и одиночестве, опираясь на палку, медленно брести по тропинке и о чем-то думать.

У папы разладилось здоровье, из-за этого начались служебные неприятности. В этом месте он был совсем не живописен, замусорен из-за близости к лесопильному заводу, но отцу там нравилось.

Сердце судорожно качнуло кровь, она понеслась по артериям с удвоенной скоростью, в голове завибрировал, загудел взбесившийся кран. На пятый сгустились тучи, ударил гром, и молния попала в самый ствол, на котором держалось всё семейное благополучие. »Его жалкие причитания (про себя я называю их «хныканьем») мне оскорбительны. Мы жили на окраине, возле механических мастерских, а сразу за ними тянулся невысокий, но довольно крутой и пустынный берег.

А кроме того есть люди — она нередко таких встречала — кто живет будто понарошку или во сне. Тоска.* * *Но от кошки, сигающей под колеса, никаким аутотренингом не убережешься. Из полуголодного Питера заграничная жизнь рисовалась раем, где обитают сплошь счастливые люди. Наша семья просуществовала более или менее безоблачно четыре года. По воскресеньям, в свой выходной, отец любил прогуливаться вдоль реки.

Когда Вера узнала, сколько джип стоил, пришла в ужас. Стыдно разъезжать по домветам на роскошном лимузине! Когда же бульканье стихало, Вера всякий раз испытывала прилив жгучего счастья. Расскажи Вера кому-нибудь, что считает себя обладательницей выигрышного билета, не поверили бы. Но, во-первых, она никому про свой медицинский казус не рассказывала — зачем? Если б не аневризма, и Вера запросто выросла бы дурой, впадающей в хандру из-за ерунды. Иногда она пробовала представить, как это: жить, твердо рассчитывая, что впереди у тебя еще пятьдесят или даже семьдесят лет. Получается, что я провела свою первую молодость в приснившемся городе.) Как всем известно, к хорошему привыкаешь быстро. Оказалось, что можно смотреть любые фильмы, покупать сколько угодно шелковых чулок, вкусно питаться, читать любые книги — и этого будет мало. Лед на Сунгари никак не желал сходить, лишь подтаял по краям — меж берегом и серой кромкой чернела вода.

Почему они так странно пишут название: «Vréména Goda» — подумала Вера. Как только «затикало», нужно сбавить темп, расслабиться, провести комплекс дыхательных упражнений: оммм, оммм, оммм. Если честно, она полюбила эти маленькие недосмерти с последующим воскрешением. Сколько людей доживает до старости, без конца ноя, что жизнь — тяжкое испытание и череда несчастий. То была возможная, но так и не состоявшаяся судьба страны, сон о несбывшемся. Со временем он растаял, будто соткавшийся из знойного маньчжурского воздуха мираж. Маньчжурские зимы суровы и длинны, а та, казалось, не закончится никогда.